ESTEL Смоленск

«И нашёл я, что горче смерти — женщина, потому что она — сеть, и сердце ея — силки, руки ея — оковы; добрый пред Богом спасётся от нея, а грешник уловлен будет ею»

Сергей Есенин дарит одной женщине (Галине Бениславской), переполненной любовью к нему, Библию и в ней несколько выделенных им цитат. Дарит через три дня после ночи, проведённой на Пречистенке у другой (Айседоры Дункан).

Женщины… Их в судьбе хозяина русской поэзии (именно таким поэт себя чувствовал и именно таким хотел казаться другим) было много. И в душе каждой из них он оставил свой след. Зинаида Райх, Галина Бениславская, Айседора Дункан, Софья Толстая — все они любили его фатально, судьбоносно и обреченно. Ведь Сергей — он, он может затмить кого угодно! Златовласый рязанский Лель, поющий так сладко, что замирает сердце, о русской деревне и многострадальном русском народе, о революции, о природе, о чувствах — словом, широчайшая натура, поэт настоящий, из народа, с русской душой. И не важно, что дебоширил и выражался, и не важно, что пил и бил, что, возможно, даже не любил — главное, чтобы быть рядом с ним, хотя бы ненадолго. Они были с ним счастливы — с любым. Жажда самопожертвования? Возможно. Все женщины Есенина будут жить с ним даже после его смерти. И именно женщины смогли разглядеть в нем то, что было под силу немногим. А что же он? Он знал своё имя — ЕСЕНИН. Он был уверен, что мир вращается вокруг него, он страстно желал всегда, чтобы так и было: «История вся зависит от меня. Дело в том, что я нарушил спокойствие мира».

Хрупкость чувств других — вздор, пустяк. Ведь он не принуждал никого любить его, они сами, сами во всем виноваты. Лукавил. Ему нужно было, чтобы его любили. Знал за собой правду: он — Великий, он — стихия, непокорная, страстная, удалая. И если и останутся после такого буйного ветра какие-то разрушения, что ж — такова жизнь.

Коллекция «Я — Есенин» построена на рифме. Широкие брюки-шаровары поэта рифмуются со сложными юбками Зинаиды Райх и Софьи Толстой, пиджак — с пальто Галины Бениславской, его косоворотка — с верхом платья Софьи Толстой. Насыщенный коричневый в одежде — цвет земли («вот она родная, она все поймёт»), его оттенки — в окрашивании волос. Элементы красного в каждом наряде — цвет страсти, цвет жизни, цвет крови, цвет революции, цвет заката. У Занаиды и Айседоры - красные шнуры — символ плетки («В своей жизни я бил только двух женщин — Зинку и Изадорку»). В женских образах акцент сделан в том числе на заниженной талии, характерной для 20-х годов XX века. Платье Айседоры отличается — она вольная птица из дальних стран, основоположница свободного танца и ещё амбассадор платьев-пеплосов Мариано Фортуни. В каждом женском наряде — элемент со строками стихов Есенина, посвящённых каждой из женщин. С одной стороны — это отсылка к агиттекстилю, популярному в 20-е годы в советской России, с другой — своеобразная метафора: одежда — наша вторая кожа, и на коже каждой из женщин Великий поэт вывел эти строки вместе со своей подписью - впечатался навсегда в их души. В их прическах — имитация радиоволн — его голос всегда жил в их сознании. На косоворотке Есенина украс в виде его автографа: он — единственный интегрированный в мировую культуру крестьянский поэт.

«Проведите меня к нему! Я хочу видеть этого человека». Каким Есенин был предусмотрен самим Мирозданьем? Мог ли он быть иным? Неужели эти женщины могли быть с кем-то другим? Вопросы риторические. Можно долго рассуждать о личности поэта, читать воспоминания современников, разбирать на составляющие его поэзию в разные периоды его довольно короткой по человеческим меркам жизни. Ясно только одно: именно из душевного надлома и надрыва может вырасти что-то подлинное. Женщины Есенина, словно мотыльки, летели на огонёк его измученной души. И они послужили тому главному, ради чего он жил — поэзии.

«…Навсегда простер глухие длани
Звездный твой Пилат.
Или, Или, лама савахфани, — *
Отпусти в закат.» (1917)

Из воспоминаний Вольфа Эрлиха: «Перед нами закат, непривычно багровый и страшный. На лице Есенина полубезумная и почти торжествующая улыбка.

Он говорит, не вынимая изо рта папиросы: — Видал ужас? Это — мой закат…» (1925)

*
Слова Христа, сказанные перед распятьем: «Боже, Боже, зачем ты меня оставил?»